Музыка тонкий лед на губах этот вкус мне знаком

блюз: цитаты, высказывания, афоризмы

Оголённая музыка: саксофон. Он держит её, как женщину, Или ловит губы змеи Ты звонишь мне и делишься звонкой новостью,. Запыхавшись . Этот город мне жизнь укорачивает Фальшивый вкус дешёвой драмы, Пар изо рта, тонкий лёд на дорожке, Приплывший под знаком далёкой звезды. Пускай слыву я старовером, Мне все равно - я даже рад: Пишу Онегина И там нет средства от глупцов И музыкальных вечеров; И там есть дамы - просто чудо! Она картавя говорила, Нечисто "р" произносила; Но этот маленький как лед, Рука, сомкнувшись, кверху поднялась, И речь от синих губ. Скачать песню Александр Буйнов — Горький мед на губах, слушать трек, посмотреть клип и найти текст песни. Этот вкус мне знаком (мне знаком).

Она — то мираж, то оазис, но чаще — вызов пропущенный. И снова больно, когда выходишь не в те двери, И падаешь ангелом падшим в людскую гущу, и…. Раздвоение слишком точно сшибает нервы. Если есть желание, можно иметь мир, и Стать железным важно, чтобы прослыть первым. Я не робот, мам. Ты за меня не бойся.

И не бейся в плаче, я ведь с тобой, рядом И в груди у меня, мама, не сердце — солнце. А из глаз звезды все тем же косым градом. Солнечным утром какого-то там августа, Пристально наблюдая твои слезы, я… Может быть, научусь искренне каяться. В лоно твоей Каталонии слезно дождиком - Мессы моей доисторической Мексики! В самое сердце нашей космической метрики Брошусь бешеным градом, острым ножиком.

Что же ты все скрываешь свои эмоции!? Плачь, говорю я тебе, плачь. Закопай в песок, заставь не дышать, не плакать Научи ты меня и рыбою быть и птицей Я посыльной преданной буду, твоей весталкой Погашу солнце, если захочешь чуда Обмелю море, лишь бы тебе в радость Против ангелов черррной гвардии выйду львицей Ты ведь Бог.

Мне для тебя не жалко Ничего. И, знаешь, в безумной к тебе любви я Все отчаянней стать хочу на тебя похожей Письмо мужское На старых газетных листках и на салфетках Он пишет письмо кому-то и в никуда. Мне лето и осень — как грипп. Книги нам были скучны, художники, выставлявшие картины на улицах, казались простыми мазилами, музыка никогда не достигала той громкости, той резкости, что могла бы, кажется, взволновать. Мы говорили друг другу о своей пресыщенности; мир производил на нас столько же впечатлений, как если бы вместо глаз на наших лицах оказались мёртвые чёрные дыры.

Было время, когда мы видели наше спасение в колдовстве музыки, изучая записи причудливых безымянных диссонансов, вслушиваясь в выступления никому не известных групп в темноватых грязных клубах; но и музыка не спасла. Было время, когда мы пытались развлечь себя плотскими наслаждениями, исследуя чужеродную влажную территорию меж ног любой девки, которая соглашалась с нами пойти; то вместе, то поодиночке.

Мы связывали их запястья и лодыжки чёрными верёвками, мы тщательно смазывали каждое отверстие и проникали в него, мы погружали их в сладострастный стыд их собственного удовольствия. Я помню розоволосую красотку Фелицию, содрогающуюся от неистовых оргазмов, доставленных ей шершавым языком отловленной нами бродячей собаки; мы же невозмутимо смотрели на её конвульсии сквозь наркотический дурман с другого конца комнаты.

Когда женщины исчерпали свою привлекательность, мы обратили свой взор на собственный пол, восхищаясь андрогинным абрисом мальчишеских скул, потоками раскалённой белой лавы, неудержимо заполнявшей наши рты.

В конце концов мы остались в одиночестве, друг с другом, в поисках пределов боли и экстаза, к которым более никто не мог нас привести. По просьбе Луиса я отрастил ногти на руках и заточил их, словно зубы хищника; когда я проводил ими по его спине, бусинки крови выкатывались из покрасневших, воспалённых следов.

Он любил лежать неподвижно, как бы подчинившсь мне, пока я слизывал с него солёные капли; потом перекатывался, подминая меня, и набрасывался жарким ртом на моё тело, словно язык жидкого пламени на нежной коже.

Но и секс вскоре приелся. Мы заперлись вдвоём в комнате, не вылезая оттуда целыми днями, не принимая гостей. Наконец, мы спрятались в уединении дома Луиса, доставшегося ему в наследство, неподалёку от Батон-Руж. Родители его были мертвы — Луис намекал на двойное самоубийство — или убийство и самоубийство; Луис, будучи единственным ребёнком, унаследовал их дом и состояние. Огромное плантаторское жилище было выстроено на краю болота, стены его угрюмо проступали сквозь сумрак, окружавший его даже в летний полдень.

Ветви первобытных дубов-великанов переплетались над домом, накрывая его целиком, словно чёрные руки, покрытые свисающим лишайником. Лишайник забрался во все уголки усадьбы, напоминая мне хрупкие клочья седых волос, волнующиеся под порывами влажного болотного бриза.

Казалось, что вскоре он проникнет внутрь самого дома сквозь богато украшенные оконные рамы, и поползет по стенам и желобкам колонн.

Кроме нас в доме никого не. Воздух был напоён сладким ароматом магнолий и зловонием болотного газа. Вечерами мы сидели на веранде и потягивали вино из семейного погреба, глазея сквозь крепчающий алкогольный туман на манившие нас с болот блуждающие огоньки, неустанно пытаясь придумать новые, ещё неизведанные развлечения. В периоды безумной скуки остроумие Луиса не знало пределов, и когда он в первый раз предложил раскопать могилу, я только рассмеялся.

Истолчём и приготовим зелье для ритуалов вуду? Мне больше понравилась идея постепенно приучать себя к ядам. Луис резко повернулся ко. Его глаза были необычайно чувствительны к свету, и даже в этом болотном сумраке он носил тёмные очки, скрывая за ними свои чувства.

Он нервно поправил рукой причёску, его коротко остриженные светлые волосы взлохматились странными клочками. Представь, как ты входишь в этот музей, проходишь мимо экспонатов, медитируя, размышляя о собственной преходящей сути, как занимаешься любовью в склепе Нам надо лишь собрать части воедино — вместе они составят целое, и какое целое!. Луис обожал говорить загадками и каламбурами; анаграммы и палиндромы, да и другие головоломки неизменно привлекали его внимание. Не в этом ли увлечении крылся корень его желания заглянуть в бездонные глазницы смерти и овладеть её тайнами?

Возможно, он представлял себе бренность собственной плоти наподобие кроссворда или огромной картинки-головоломки из множества частей, окончательное решение которой победит смерть раз и навсегда.

Александр Буйнов - Горький мёд

Луис хотел жить вечно, хотя я не представляю, чем бы он занял всё это бесконечное время. Вскоре он вытащил свою трубку для курения гашиша, чтобы подсластить терпкий вкус вина, и в тот вечер мы больше не говорили о могилах; однако мысль эта то и дело преследовала меня в томящей череде последовавших дней.

Запах свежевскрытой могилы, казалось мне, должен быть, по-своему, столь же пьянящим, что и аромат болота, или благоухание потаённых местечек женского тела. Возможно ли собрать вместе сокровища могил, на которые будет приятно смотреть, которые утешат наши возбуждённые души?

Страсть, с которой Луис бывало ласкал меня, увяла; время от времени он брал драное покрывало и уходил спать в одну из подвальных комнат, оставляя меня в одиночестве на чёрных атласных простынях спальни. Эти подвальные помещения были выстроены когда-то с неопределённой, но интригующей целью — Луис рассказывал, что там проходили и тайные встречи аболиционистов, и оргии свободной любви по выходным, и чёрная месса, усердно, но весьма некомпетентно исполненная, с полным набором из девственницы-весталки и фаллических свечей.

Именно там мы решили устроить наш музей. В конце концов я согласился с Луисом, что только разграбление могил способно извлечь нас из того бесконечно спёртого пространства скуки, в котором мы оказались. Я не мог больше выносить его ночных метаний во сне, бледности его впалых щёк, набрякших синяков под его мерцающими глазами. Кроме того, сама идея надругательства над могилами стала всё больше занимать меня; не блеснёт ли, думал я, в глубинах абсолютного порока путь к абсолютному спасению?

Нашей первой ужасной добычей стала голова матери Луиса, прогнившая, словно забытая на огороде тыква, полураздробленная двумя выстрелами из старинного револьвера времён гражданской войны. Мы вытащили её из семейного склепа при свете полной луны.

Блуждающие огоньки мерцали во мраке, словно умирающие маяки на недоступном берегу, провожая нас к дому. Я волочил за собой кирку и лопату, Луис нёс наш разлагающийся трофей, прижав его локтем. Спустившись в музей, я зажёг три свечи, пропитанных благоуханиями осени, времени года и времени смерти родителей Луиса.

Луис поместил голову в приготовленную для неё нишу; в выражении его лица, казалось, промелькнуло что-то хрупкое и непрочное. С неподдельным удовольствием мы обустраивали наш музей, полируя золотую и серебряную мозаику полочек и креплений, смахивая пыль с бархатистой поверхности отделки стен, то воскуряя фимиам, то сжигая лоскуты ткани, пропитанные нашей кровью, добиваясь того неповторимого аромата склепа, который один способен будет довести нас до исступления.

Мы предпринимали дальние путешествия, всегда возвращаясь домой с полными ящиками вещей, не предназначенных для обладания человеком. Мы прознали о девушке с глазами фиалкового цвета, что умерла в дальнем городе, в глуши; не прошло и недели, как эти глаза уже стояли на полочке в нашем музее, заключённые в банку резного стекла, наполненную формальдегидом.

Мы соскребали селитру и прах со дна древних гробов; мы выкапывали из свежих могил чуть сморщенные головки и ручки детей, их мягкие пальчики и губки были раскрыты, словно лепестки цветов. Нам доставались дешёвые безделушки и драгоценные камни, изъеденные червями молитвенники и покрытые плесенью саваны. Я не принял всерьёз слова Луиса о любви в склепе — но я и представить себе не мог, какое наслаждение он способен был мне доставить с помощью бедренной кости, благоухающей розовым маслом.

Той ночью, о которой я хочу рассказать — тем вечером, когда мы подняли свои бокалы за могилу и скрытые в ней богатства — мы завладели нашим самым ценным трофеем, и собирались отметить это событие знатной пирушкой в одном из ночных клубов города. Мы вернулись из нашей последней поездки налегке, без обычных мешков и тяжёлых ящиков; добычу нашу составляла лишь небольшая коробочка, тщательно завёрнутая и надёжно спрятанная в кармане у Луиса.

В коробочке находился предмет, само существование которого до недавнего времени было лишь предметом наших догадок. Старый слепой, которого мы напоили дешёвым спиртным в одном из баров Французского Квартала, бормотал что-то об амулете или фетише, спрятанном на негритянском кладбище в южной стороне дельты. Фетиш этот, по слухам, обладал сверхъестественной красотой, и позволял владельцу немедленно заполучить любого в свою постель, а также навести порчу на врага, который затем умирал медленной и болезненной смертью.

Однако главным, что заинтересовало Луиса, было то, что амулет с лёгкостью оборачивался против своего владельца, если тот обращался с ним не слишком искусно. Когда мы прибыли на место, плотный туман висел над кладбищем, вихрясь у наших лодыжек, собираясь белёсыми лужицами вокруг крестов и могильных камней, то растворяясь, обнажив узловатый корень или участок почернелой травы, то сгущаясь вновь. При свете ущербной луны мы прошли по заросшей тропинке; могилы по обеим сторонам её были украшены искусной мозаикой из осколков стекла, монет, бутылочных крышек и устричных раковин, покрытых серебряным и золотым лаком.

Вокруг некоторых могил были устроены небольшие оградки из бутылок, воткнутых горлышками в землю. Одинокая гипсовая статуя святого смотрела на нас пустыми глазами, черты её лица давно смыты дождём. Пусть он никогда Не озарит лучом своим Густой новогородский дым, Пусть не надуется вовек Дыханьем -теплым ветерка Летучий парус рыбака Над волнами славянских рек!

Но есть поныне горсть людей, В дичи лесов, в дичи степей; Они, увидев падший гром, Не перестали помышлять В изгнанье дальнем и глухом, Как вольность пробудить опять; Отчизны верные сыны Еще надеждою полны: Так, меж грядами темных туч, Сквозь слезы бури, солнца луч Увеселяет утром взор И золотит туманы гор.

На небо дым валит столбом! Там, где шумит Поток сердитый, над холмом, Треща, большой огонь горит, Пестреет частый лес кругом. На волчьих кожах, без щитов, Сидят недвижно у огня, Молчанье мрачное храня, Как тени грусти семь бойцов: Шесть юношей - один старик.

Так недостроенный шалаш Разносит буйный вихрь степей! Но пусть и на главу врагов Спадет он гибельной звездой, Пусть в битве страх обымет их, Пускай падут от стрел своих! С руками, сжатыми крестом, И с бледным пасмурным челом На мглу волнистую долин Он посмотрел, и, наконец, Так молвил старику боец: Так спой же, добрый Ингелот, О чем-нибудь!

Что было, будет и что есть, Все упадает перед ней! Другую песню я спою: Садись и слушай песнь мою! Прерывисто она неслась, Как битвы отдаленный гул. Поток, вблизи холма катясь, Срывая мох с камней и пней, Согласовал свой ропот с ней, И даже призраки бойцов, Склонясь из дымных облаков, Внимали с высоты порой Сей песни дикой и простой?

Смерть над ним летает коршуном! Но махнувши слабою рукой, Говорит он речь друзьям своим: Между вас змея-раздор шипит. Призовите князя чуждого, Чтоб владел он краем родины! Кривичи, славяне, весь и чудь Шлют послов за море синее, Чтобы звать князей варяжских стран. Рурик, Трувор и Синав клялись: Не вести дружины за собой; Но с зарей блеснуло множество Острых копий, белых парусов Сквозь синеющий туман морской!.

Обманулись вы, сыны славян! Чей белеет стан под городом? Завтра, завтра дерзостный варяг Будет князем Новагорода, Завтра будете рабами вы!. Тридцать юношей сбираются, Месть в душе, в глазах отчаянье. Ночи мгла спустилась на холмы, Полный месяц встал, и юноши В спящий стан врагов являются! На щиты склонясь, варяги спят, Луч луны играет по кудрям. Вот струею потекла их кровь, Гибнет враг - но что за громкий звук?

Чье копье ударилось о щит? И вскочили пробужденные, Злоба в крике и движениях! Мир костям убитых в поле том! Княжит Рурик в Новегороде, В диких дебрях бродят юноши; С ними есть один старик седой Он поет о родине святой, Он поет о милой вольности!

Не буду у варяжских ног. Иль он, иль я: Молва об нем из рода в род Пускай передает рассказ; Но до конца вражда! И страшно взгляд его блестел, И темно-красный метеор Из тучи в тучу пролетел! И встали и пошли они Пустынной узкою тропой. Курился долго дым густой На том холме, и долго пни Трещали в медленном огне, Маня беспечных пастухов, Пугая кроликов и сов И ласточек на вышине!.

Скользнув между вечерних туч, На море лег кровавый луч; И солнце пламенным щитом Нисходит в свой подводный дом. Поднявши головы свои, Любуясь на его закат, Теснятся, шепчут и шумят; И серна на крутой скале, Чернея в отдаленной мгле, Как дух недвижима, глядит Туда, где небосклон горит.

Сегодня с этих берегов В ладью ступило семь бойцов: Один старик, шесть молодых! Вадим отважный был меж. И белый парус понесло Порывом ветра, и весло Ударилось о синий вал. И в той ладье Вадим стоял Между изгнанников-друзей, Подобный призраку морей! Что думал он, о чем грустил, Он даже старцу не открыл. В прощальном, мутном взоре том Изобразилось то, о чем Пересказать почти. Так удалялася ладья, Оставя пены белый след; Все мрачен в ней стоял Вадим; Воспоминаньем прежних лет, Быть может, витязь был томим В какой далекий край они Отправились, чего искать?

На вышине скалы крутой Растет порой цветок младой: Ив сердце грозного бойца Любви есть место. До конца Он верен чувству одному, Как верен слову своему. Кто, вечно следуя уму, Врожденный голос заглушил?

Как моря вид, как вид степей, Любовь дика в стране моей Прекрасна Леда, как звезда На небе утреннем. Она Свежа, как южная весна, И, как пустынный цвет, горда. Как песня юности, жива, Как птица вольности, резва, Как вспоминание детей, Мила и грустию своей Младая Леда. Но был ли он любим?. Отвергнут витязь; но с тех пор Он все любил, он все страдал.

"Вдвоем - гораздо слаще чай в стакане" (Алина Подгорнова, Ольга Живаева, Юлия Диалектова)

До униженья, до мольбы Он не хотел себя склонить; Мог презирать удар судьбы И мог об нем не говорить. Желал он на другой предмет Излить огонь страстей своих; Но память, слезы многих лет!. Кто устоит противу них? И рана, легкая сперва, Была все глубже день со днем, И утешения слова Встречал он с пасмурным челом.

Свобода, мщенье и любовь - Все вдруг в нем волновало кровь; Старался часто Ингелот Тревожить пыл его страстей И полагал, что в них найдет Он пользу родины.

Я не виню тебя, старик! Когда на челноке Вадим Помчался по волнам морским, То показал во взоре он Души глубокую тоску, Но ни один прощальный стон Он не поверил ветерку, И ни единая слеза Не отуманила.

И он покинул край родной, Где игры детства, как могли, Ему веселье принесли И где лукавою толпой Его надежды обошли, И в мире может только месть Опять назад его привесть. Зима сребристой пеленой Одела горы и луга. Князь Рурик с силой боевой Пошел недавно на врага.

Глубоки ранние снега; На сучьях яней. Звучный лед Сковал поверхность гладких вод. Стадами волки по ночам Подходят к тихим деревням: С полнеба день на степь глядит И за туман уйти спешит, И путник посреди полей Неверный тщетно ищет путь; Ему не зреть своих друзей, Ему холодным сном заснуть, И должен сгнить в чужих снегах Его непогребенный прах!. Не град враждебный ли горит? Тот город Руриком зажжен. Но скоро ль возвратится он С богатой данью?

И не пора ль ему пресечь Зловещий, буйный клик войны? В Новгороде глубокий сон, И все объято тишиной; Лишь лай домашних псов порой Набегом ветра принесен. И только в хижине одной Лучина поздняя горит; И Леда перед ней сидит Одна; немолчное давно Прядет, гудет веретено В ее руке. Старуха мать Над снегом вышла погадать. И, наконец, она вошла: Морщины бледного чела И скорый, хитрый взгляд очей - Все ужасом дышало в.

В движенье судорожном рук Видна душевная борьба. Ужель бедой грозит судьба? Ужели ряд жестоких мук Искусством тайным эту ночь В грядущем видела она? Трепещет и не смеет дочь Спросить. Волшебница мрачна, Сама в себя погружена. Пока петух не прокричал, Старухи бред и чудный стон Дремоту Леды прерывал, И краткий сон ей был не в сон!. И поутру перед окном Приметили широкий круг, И снег был весь истоптан в нем И долго в городе о том Ходил тогда недобрый слух. Шесть раз менялася луна; Давно окончена война.

Князь Рурик и его вожди Спокойно ждут, когда весна Свое дыханье и дожд Пошлет на белые снега, Когда печальные луга Покроют пестрые цветы, Когда над озером кусты Позеленеют, и струи Заблещут пеной молодой, И в роще Лады в час ночной Затянут песню соловьи. Тогда опять поднимут меч, И кровь соседей станет течь, И зарево, как метеор, На тучах испугает взор. Надеждою обольщена, Вотще душа славян ждала Возврата вольности: Их заговоры, их слова Варяг-властитель презирал; Все их законы, все права, Казалось, он пренебрегал.

Своей дружиной окружен, Перед народ являлся он; Свои победы исчислял, Лукавой речью убеждал! Рука искусного льстеца Играла глупою толпой; И благородные сердца Томились тайною тоской И праздник Лады настает: Из ветвей и цветов Видны венки на головах, И звучно песни в честь богов Уж раздались на берегах Ильменя синего. Любовь Под тенью липовых ветвей Скрывается от глаз людей. С досадою, нахмуря бровь, На игры юношей глядеть Старик не смеет.

Седина Ему не запрещает петь Про Диди-Ладо. Вот луна Явилась, будто шар златой, Над рощей темной и густой; Она была тиха, ясна, Как сердце Леды в этот час Но отчего в четвертый раз Князь Рурик, к липе прислонен, С нее не сводит светлых глаз? Какою думой занят он? Зачем лишь этот хоровод Его внимание влечет?. Пылкий этот взор, Желаньем, страстию дыша, Тебя погубит; и позор Подавит голову твою; Страшись, как гибели своей, Чтобы не молвил он: Нет сожаленья у князей: Их ненависть, как их любовь, Бедою вечною грозит; Насытит первую лишь кровь, Вторую лишь девичий стыд.

У закоптелого окна Сидит волшебница одна И ждет молоденькую дочь. Уж ночь; Сияет в облаках луна!. Толпа проходит за толпой Перед окном. Недвижный взгляд Старухи полон тишиной, И беспокойства не горят На ледяных ее чертах; Но тайны чудной налегло Клеймо на бледное чело, И вид ее вселяет страх.

Она с луны не сводит глаз. Бежит за часом скучный час!. И вот у двери слышен стук, И быстро Леда входит вдруг И падает к ее ногам: Власы катятся по плечам, Испугом взор ее блестит. Мои мольбы, мой стон Презрительно отвергнул он! И встала бедная, и тих Отчаянный казался взор, И удалилась.

И с тех пор Не вылетал из уст младых Печальный ропот иль укор. Всегда с поникшей головой, Стыдом томима и тоской, На. Никто ее не узнавал: Надеждой не дышала грудь, Улыбки гордой больше нет, На щеки страшно и взглянуть: Бледны, как утра первый свет. Она увяла в цвете лет!. С жестокой радостью детей Смеются девушки над ней, И мать сердито гонит прочь; Она одна и день и ночь. Так колос на поле пустом, Забыт неопытным жнецом, Стоит под бурей одинок, И буря гнет мой колосок!.

И раз в туманный, серый день Пропала дева. Ночи тень Прошла; еще заря пришла - Но что ж?

Стихотворения

Никто не знал во всем краю, Куда сокрылася она; И смерть, как жизнь ее, тедша!. Жалели юноши об ней, Проклятья тайные неслись К властителю; ах!

Но на земле еще была Одна рука, чтоб отомстить, И было сердце, где убить Любви чужбина не могла!. Пока надежды слабый свет Не вовсе тучами одет, Пока невольная слеза Еще пытается глаза Коварной влагой омочить, Пока мы можем позабыть Хоть вполовину, хоть на миг Измены, страсти лет былых, Как мы любили в те года, Как сердце билося тогда, Пока мы можем как-нибудь От страшной цели отвернуть Не вовсе углубленный ум, Как много ядовитых дум Боятся потревожить нас!

Но есть неизбежимый час И поздно или рано он Разрушит жизни сладкий сон, Завесу с прошлого стащит И все в грядущем отравит; Осветит бездну пустоты, И нас хоть будет тяжело Презреть заставит нам назло Правдоподобные мечты; И с этих пор иной обман Душевных не излечит ран!

Высокий дуб, краса холмов, Перед явлением снегов Роняет лист, но вновь весной Покрыт короной листовой, И, зеленея в жаркий день, Прохладную он стелет тень, И буря вкруг него шумит, Но великана не свалит; Когда же пламень громовой Могучий корень опалит, То листьев свежею толпой Он не оденется вовек Светает - побелел восход И озарил вершины гор, И стал синеть безмолвный бор.

На зеркало недвижных вод Ложится тень от берегов; И над болотом, меж кустов, Огни блудящие спешат Укрыться от дневных огней; И птицы озера шумят Между приютных камышей. Летит в пустыню черный вран, И в чащу кроется теперь С каким-то страхом дикий зверь. Грядой волнистою туман Встает между зубчатых скал, Куда никто не проникал, Где камни темной пеленой Уныло кроет мох сырой!. Взошла заря - зачем?

Она одно осветит всем: Она осветит бездну тьмы, Где гибнем невозвратно мы; Потери новые людей Она лукаво озарит, И сердце каждое лишит Всех удовольствий прежних дней, И сожаленья не возьмет, И вспоминанья не убьет!.

Шпион неизвестной родины

Два путника лесной тропой Идут под утреннею мглой К ущелиям славянских гор: Заря их привлекает взор, Играя меж ветвей густых Берез и сосен вековых. Один еще во цвете лет, Другой, старик, и худ и сед.

На них одежды чуждых стран. На младшем с стрелами колчан И лук, и ржавчиной покрыт Его шишак, и меч звенит На нем, тяжелых мук бразды И битв давнишние следы Хранит его чело, но взгляд И все движенья говорят, Что не погас огонь святой Под сей кольчугой боевой Их вид суров, и шаг их скор, И полон грусти разговор: Опять Я здесь, опять родимый край Сужден изгнанника принять; Опять, как алая заря, Надежда веселит меня; И я увижу милый кров, Где длился пир моих отцов, Где я мечом играть любил, Хоть меч был свыше детских сил.

Там вырос я, там защищал Своих богов, свои права, Там за свободу я бы встал, Когда бы не твои слова. Ты зрел ли, как легли в крови Сыны свободные славян На берегу далеких стран? Чужой народ нам не помог, Он принял правду за предлог, Гостей врагами почитал. Дивдоь ему - и подражай! Идут - и видят вдруг курган Сквозь синий утренний туман; Шиповник и репей кругом, И что-то белое на нем Недвижимо в траве лежит. И дикий коршун тут сидит, Как дух лесов, на пне большом - То отлетит, то подлетит; И вдруг, приметив меж дерев Вдали нежданных пришлецов, Он приподнялся на ногах, Махнул крылом и полетел И, уменьшаясь в облаках, Как лодка на море, чернел!.

На том холме в траве густой Бездушный, хладный труп лежал, Одетый белой пеленой; Пустыни ветр ее срывал, Кудрями длинными играл И даже не боялся дуть На эту девственную грудь, Которая была белей, Была нежней и холодней,: Закрытый взгляд, Жестокой смертию объят, И несравненная рука Уж посинела и жестка И к мертвой подошел Вадим Но что за перемена с ним?